Стихи победителей и финалистов
Елена Лапшина
* * *
От земли поднимутся холода,
незаметно к ночи повалит снег.
Ты увидишь небо из-подо льда,
ты проснёшься рыбою, человек.
Неусыпным оком гляди во тьму,
серебристым телом – плыви, плыви…
И не думай: Это зачем Ему? –
всё, что Он ни делает – от любви.
Не ропщи, что речь твоя отнята,
не по небу ходишь, не по земли.
Если рыбе дадена – немота, –
то самим дыханьем Его хвали.
* * *
Всяко хищного хитрого зверя во мне излови,
облегчи не ручную поклажу – сердечную кладь.
Научи меня, Господи, той нетелесной любви:
не лицо дорогое – любить, не объятья – желать.
Зверь и впроголодь жив – не кормлю, не давала бы пить,
да сама угасаю – близнец не по крови родной.
Научи меня, Господи, так незлобиво любить,
чтобы алчущий зверь не метался по клетке грудной.
Научи меня, Господи, видеть очами любви
не своё отражение в муже – подобье Твоё,
чтоб не выло, не корчилось, изнемогая в крови,
то дитя, одичавшее с голоду, яко зверьё.
* * *
РОЖДЕСТВЕНСКОЕ
Где зимний ветер навевает сны
о реках неземной голубизны, –
земля застыла, не истратив глины.
Но ангелы в привременном аду
летят и отражаются во льду.
А тот – отставший – смотрит на долины,
застыв на миг в небесном витраже.
И наши отражения уже
одно в другом сквозят неотделимо:
он – с трещинкой кровавой на губе,
играет солнце на его трубе
за долгий миг до гибели салима;
а это – я на новеньких коньках
как будто пролетаю в облаках,
а подо мной – долиною молчащей,
минуя горы, равно – города,
в безмолвии неведомо куда –
бредут волхвы заснеженною чащей…
Неуловимый отблеск золотой
качается над вечной мерзлотой.
А я скольжу по чёрной глади пруда, –
живущая в надежде и нужде
с молением о хлебе и дожде, –
и жду чудес, и не вмещаю – Чуда.
* * *
О.И.
Как речная рыба по стуже мрёт, –
по любую сторону правоты
изгибайся, бейся об этот лёд,
умоляя: воздуха и воды…
Золотою сукровицей кропи
эти льды и воды угрюм-реки,
проходи насквозь, выживай, терпи,
раздирая жабры и плавники.
Чтобы после – в долгий июльский зной –
в наступившей неге и немоте
прикоснуться выструпленной спиной
ко ступне Идущего по воде.
* * *
С.К.
Я знаю эту хворь на грани невозврата,
когда с бельмастых глаз спадает пелена,
хотя ещё земли – не пять локтей на брата,
и воды – через край, и воздуха сполна,
и глохнет тишина от голосов утиных,
и пахнет первачом опавший прелый лист,
холодная роса висит на паутинах,
и яблочный послед скуласт и мускулист.
Тончает и сквозит всё зримое воочью,
но хочется ещё отодвигать итог,
и рано засыпать, и просыпаться ночью,
и слушать между стен мышиный топоток,
до ветхости носить простые плоть и платье,
и Бога не гневить, и бровь не гнуть дугой.
Надломленный ломоть, ездок на самокате –
я всё ещё пылю, топчусь одной ногой.
* * *
Через целую жизнь, – отгордившись грехами отцов
и наделав своих, – наконец, принимаю сиротство.
Чёрно-белые карточки милых моих мертвецов
в неопрятном альбоме теряют портретное сходство.
Я вас помню не так… Я за вами иду по пятам.
Вы такие, как есть, – это мой коленкор изменился.
Призакроешь глаза – и как будто проснулся не там.
И как будто не жил, а кому-то навязчиво снился.
В подмосковье весна – захолустному снегу каюк,
мать-и-мачеха прёт, и на Пасху такая отрада!..
Улетевшие птицы, ну как там обещанный юг?
А у нас тут земля проседает, корёжа ограды.
За любой недогляд плотяное пуская на слом,
землеройствует жизнь… Но, порою, привидится снизу,
будто небо меня задевает своим подолом –
я тихонько лечу, ухватившись за синюю ризу.
* * *
Перетерпит, смолчит, обернётся и тем же воздаст…
Что бездумная вольница здесь, что тупая неволя,
где тяжёлые лоси ломают предутренний наст,
разоряя гнилую скирду на окраине поля.
Помрачение мира, знамение – знамо, зима.
Как предвечная весть – мерзлота ледяного поморья.
Осмелевшие волки заходят в пустые дома,
оскверняя жильё, как ворьё, разоряя подворья.
Умолкают языки, дороги ведут в никуда…
Не сумев сговориться, смолчатся варяги и греки.
В полынье недвижима полынная злая звезда,
и стоят подо льдами горчайшие чёрные реки.
Край звериных следов, где никто никого не спасёт,
никому не привидится, в память безвестному веку,
будто кто золочёную чашу по небу несёт
и незримый другой невесомо ступает по снегу…
* * *
Тихонько выживаю из ума,
себя – по малодушию – жалею.
О Господи, как тяжела зима,
и с каждою зимой – всё тяжелее.
Ворочаешься, маешься во тьме
бессонною предутреннею ранью –
в китовом чреве – плотяной тюрьме –
в холодном доме, пахнущем геранью,
претерпевая этот сносный ад,
где не жила – ждала, золою тлела,
и всё хотела выйти в белый сад
из тесноты, из ветхости, из тела…
Но пью в ознобе молоко и мёд,
и шарю свет в живучести упорной.
А тело завсегда своё возьмёт:
гуляй, корми, высиживай в уборной…
И вытащишь ладонь из-под щеки,
прошаркаешь в потёмках тапком рваным…
Но сладко пахнут спящие щенки
на старой телогрейке за диваном.
И вот, с улыбкой, рвущей до крови
вдоль трещинки губу, гоня химеры,
вдруг задохнёшься от такой любви,
от красоты, осмысленности, веры…
Не по трудам – по милости легко.
Ассанна, белокрылые, ассанна…
А в послевкусьи – мёд и молоко.
И слово в подъязычьи – несказанно…
* * *
Не спится в дому полуночном за ветхой стеной,
где ходики ходят и мучит их звук жестяной.
В саду не шелохнется ветка, не хрустнет сучок.
Глаза призакроешь и тут: то заскрычит сверчок,
то в старом буфете впотьмах, нагуляв аппетит,
упорная шушера-мышь вермишелью хрустит,
то стукнется тихо о землю неспелый ранет.
И маятник чиркает воздух, а времени – нет.
А есть полотно на стене и сюжетец на нём:
дырявый котёл в очаге с неподвижным огнём.
Вглядишься, а там на холсте – ничего уже нет.
И только в прореху сквозит немерцающий свет.
* * *
Ещё не пепел – пух летает в кущах,
пока раздвинув облачный альков,
Невидимый глядит на мотыльков
и меж цветущих вересков снующих
голубоглазых лис и корольков.
Благословенна твердь стоит земная.
И в чаще – пробудившись ото сна, –
идёт Адам, дающий имена, –
и ничего о будущем не зная.
И спит вода во облацех, темна.
Ещё не знают ветхости живые.
Но незаметно тля сосёт лозу
и тлеют листья в мыслящем лесу.
И скоро незатейливо – впервые –
солжёт лиса на голубом глазу.
* * *
Ответшает, истлеет, истает в неявном ином,
как во времени оном, где заживо не задержаться.
Ничего не останется в завтрашнем, зримом, земном, –
ни рукой прикоснуться, ни боком в постели прижаться.
Растворяется твердь, утекая в воронку времён, –
перемелет и нас, перетрёт – горделивых и дерзких,
не оставив от нас ничего – ни стихов, ни имён:
этих блудных стихов, этих древних имён иудейских.
Душный воздух надышан другими, и кто их сочтёт, –
осыпаются фрески, стираются в памяти лица.
Ничего не останется здесь: это всё отцветёт…
Это каждой минутою в вечности запечатлится.
* * *
Придет украдкой, как в воровской притон.
Слово обманет, да обличит хитон.
И целованья ласковые даря,
но среди равных не распознав Царя,
всё веселиться ночью, а поутру,
не узнавая званых на том пиру,
как во хмелю, с ухмылочкой, не в чести,
не восвояси – по миру побрести.
Вечным презорством не прозирая зги,
изнемогая: Господи, помоги,
чтоб над Фавором – блики – не облака,
чтоб не ослепнуть, глянув издалека.
* * *
Мне дашь ещё тридцать – к полудню, но скоро – не дашь:
прошло, пролетело – тщета-суета-камарилья.
Последняя хитрость – слегка послюнив карандаш,
оправить бровей отыгравшие ломкие крылья.
И жить терпеливо, и делать простые дела,
свой малый возок волочить из безлюдного леса.
И брать эти скорби, как лошадь берёт удила,
усвоив солёный устойчивый привкус железа.
И ждать утешенья под этой тяжёлой рукой, –
за слёзы по нашей тщете даже Бог не осудит –
где только тупое терпенье приносит покой, –
хотя бы немного покоя, раз счастья не будет.
* * *
Сколько ни славословь
пламя того куста, –
это ли – не любовь,
это ль – не красота?
Здешняя, злая вся –
ангельским бьёт крылом,
на волосах вися,
словно Авессалом,
смутной своей тоской
смертному отслужив.
Но в красоте плотской
замысел Божий жив.
Чтобы Высокий Глас
не угасал в кусте,
плачу о смертных нас,
плачу – по красоте!
В мире дерев и трав,
вторящих небесам,
голову потеряв,
плачу по волосам.
* * *
И в дольний мир ненадолго сходя,
как лестницами – струями дождя,
пройти в ушко тропою караванной.
И слушать, как упорствует трава,
и лебедей пускать из рукава,
и загоститься, будучи незваной.
А после, выкликая имена,
ещё не понимая, что – одна,
брести обратно – в край обетованный.
* * *
Засяду за Псалтирь – замучает зевота
(всё к Богу не иду, хоть без него невмочь).
Как девочка в саду, аукаю кого-то
в душистым табаком прокуренную ночь.
И сколько ни зови – докличешься кого там? –
из детской позовут, напомнят о родстве.
И, кажется, пойди да встань перед киотом,
а хочется лежать в стрекочущей траве
и слушать голоса лягушечьи и птичьи,
и близиться к земле… и – Господи, прости –
мне кажется, что я живу в чужом обличьи,
а мне бы – по листу улиткою ползти.
* * *
В заплечное время печали и бедствий
и малая неодолима тревога.
Испытанный способ спасения – бегство.
Но не убежать от себя и от Бога.
И быть для молвы безответной мишенью,
и злобиться в каждом несказанном слове.
И долго противиться крестоношенью.
И делать по долгу, а не по любови.
Но сквозь сухостой и остатнее бренье –
с упорной заботой – успеть до успенья –
проклюнется первым побегом смиренье
сквозь слёзносолёную корку терпенья.
* * *
Бесстрашный мир до дерзких десяти
с лишайной кошкой, мучимой под лавкой,
когда не больно говорить «прости»
и бабочку прокалывать булавкой.
Где фольговые золотца конфет
на пять мгновений делали «богачкой».
И сразу было ясно – смерти нет,
и боль всегда становится – болячкой.
Где с каждой тварью Божьею на «ты»
(помимо взрослых – им родства не надо).
Когда боялась только темноты,
как юный Дант, ещё не знавший ада.
* * *
Прошедшему пешим пустыни и города
не будет в реке небродно, на склоне – склизко.
Идущему твёрдой стопою земля тверда
и раны терпимы от камня и василиска.
Ветрам вопреки, утратам, годам и бедам
сокроет его ладонью Летящий следом.
* * *
ПРИЧАСТИЕ 24.VII.2004
Отцу Димитрию Шумову
Незрячая, безгласная, глухая,
израненная до смерти в миру…
Но ангелов невидимых вдыхая,
я чувствую, что больше не умру.
И значит, бег извечной круговерти
замедлится, и тем, кто слеп и глух –
таким, как я – уже не будет смерти,
но возвратятся зрение и слух.
Над пеленою блудного былого
всё ново: удивляйся и внемли!
И мир – одно Сияющее Слово,
как в первый день творения земли.
* * *
Многих щедрот прошу –
алчная, словно тать, –
если и согрешу –
только бы не роптать.
Зверя в себе связать,
чтоб из дающих рук
хлеба не выгрызать
и не кровавить рук,
могущих эту пасть
малостью напитать.
Большего – не украсть.
И – не роптать.
* * *
Когда жила смешливо и поспешно –
пока не отлетела шелуха –
я верила, что юное – безгрешно,
и не боялась смерти и греха.
Когда во храм входила беспечально,
не за усопших ставила свечу,
и верила, что счастье – изначально,
и будет всё, как я того хочу.
____________________
И так десятилетьями просила,
да всё не то хватала на бегу…
Ни выслужить, ни выхватить – не в силах.
Но, может быть, хоть вымолить смогу.
* * *
Так явственно, что не о чем гадать,
небесное вторгается в земное.
Меня пугает слово «благодать» –
в нём что-то незаслуженное мною.
Я быть хочу женой, а не сестрой –
не торопись, небесная награда!..
Но по-земному страшно, что порой
мне, кроме Бога, ничего не надо.
* * *
Вьюжило, било, вертело
так, что не видела рук.
Небо на землю летело,
небо кружило вокруг.
И в этой мути молочной
плыл, окликающий нас,
тонкого хлада немолчный
незаглушаемый глас.
Ранясь осколками льдинок,
я всё брела за тобой,
чувствуя через ботинок
небо под зябкой стопой.
* * *
И будет, как прошу – спина крылата,
любовь чиста, а чаша испита.
Но эта боль – она ещё расплата,
она ещё не царские врата.
И будет слово солоно в гортани,
но ласковы железо и свинец.
Но эта боль – она сродни гордыне –
как первенец носима, как венец.
Но вслед за ней – иная – как лавина,
идёт – неотразима, неземна.
И разница ещё неуловима,
Марк Луцкий
* * *
БИБЛЕЙСКИХ КНИГ КРЫЛАТЫЕ СЛОВА
Ах, как же их старались запретить,
Те книги, уничтожить с ними встречи!
Но продолжалась красноречья нить,
И библеизмы жили в нашей речи!
Язык хранил знакомые слова:
«От сотворенья мира», «от Адама»,
«От дерева познанья»… Голова
Полна цитат от «хаоса» до «Храма».
Пусть не всегда уютным был удел,
И не было пути с «небесной манной»,
Но совмещать слова язык умел
С мечтою о «Земле Обетованной».
Порой мешала «суета сует»,
Что «тьмой кромешной» высилась над нами,
Но были живы «заповедь», «завет»,
И крепок был «краеугольный камень».
Слова привычно улетают с губ,
С времен далеких ярки и поныне -
И грозный рык «иерихонских труб»,
И голос «вопиющего в пустыне».
Давным-давно понятен их язык,
Но с каждыи веком – чем древней, тем краше,
Крылатые слова библейских книг,
«Всевидящее око» жизни нашей.
* * *
ПЕРСТЕНЬ СОЛОМОНА
Царь Соломон был мудрый человек,
Но жизнь его порой изрядно терла,
И за довольно долгий, трудный век
Не раз брала властителя за горло.
Но Соломон – мудрец из мудрецов,
Оставив нам «Премудрости» в наследство,
Ко всем перипетиям был готов,
Имел на все надежнейшее средство.
Нередко, попадая в переплет,
Он, автор умных «Притчей», «Песни Песней»,
Слегка на пальце перстень повернет,
Прочтет слова и вновь поправит перстень.
И улыбнется. Вот и все дела.
Знать, в надписи была большая сила,
Воистину волшебная была:
«Пройдет и это» – надпись та гласила.
Когда на горло жизнь набросит жгут,
Особо огорчаться нет резона.
И если обстоятельства прижмут,
Не забывай про перстень Соломона!
* * *
РУССКИЙ ВИЗАНТИЕЦ (ИЗ ЦИКЛА «ИСТОРИЯ РОССИИ»)
Видно, странствий увлекла стихия:
«Впечатлений прелести вкуси!»
На своём закате Византия
Подарила Мастера Руси.
Был он иноземным человеком,
Но взошёл на русский пьедестал.
Назывался Феофаном Греком,
Только грек навеки русским стал.
Никогда он не был «богомазом»,
А вершил торжественный полёт.
В знаменитом Новгороде сразу
Открывает достиженьям счет.
Вклад внесен талантливый и веский
В церкви Спаса, что на Ильиной.
Удивляют храмовые фрески
Динамизмом, сложной простотой.
…Прописать торжественные лица
Церкви ждут, к нему благоволя.
Ждут Коломна, Серпухов, столица,
Ждут соборы старого Кремля.
Роспись – это фрески да иконы.
Он заказы выполнять готов.
Помогают Греку мастер Чёрный,
Старец Прохор и монах Рублёв.
И опять нам удивляться надо:
Завершив чудесные дела,
Славная, могучая плеяда
На Руси искусство родила.
Честь и слава Феофану Греку!
От себя добавлю лишь одно:
Этому гиганту-человеку
Имя Феофан* не зря дано.
——————————–
*Феофан (греч.) – богоявленный
* * *
КОЛОКОЛ (ИЗ ЦИКЛА «ИСТОРИЯ РОССИИ»)
«И мальчики кровавые в глазах…»
А.Пушкин «БорисГодунов»
Углич, Углич, милый городок,
Смотришь в Волгу скорбными церквами.
Над тобой навис кровавый рок,
Тайна сохраняется веками.
Что случилось – сходу не поймешь,
Только видел колокол старинный:
Лужа крови. В луже – Дмитрий. Нож
Рядом с горлом, потемневшим, синим.
И, безумный бросив сверху взгляд,
После жуткой паузы недолгой
Он ударил в яростный набат,
Гулко эхо понеслось над Волгой!
И за тот лихой набатный миг
Правдолюбца строго наказали -
Колоколу вырвали язык,
Самого в Сибирь, в Тобольск сослали.
Крики дворни, шум, собачий лай,
Вслед тоскливо смотрит старый дьякон.
Уезжал глашатай в дальний край
Колокольней-матерью оплакан.
Сколько лет такие слезы льются,
Ты про то историю спроси.
Но поныне смелым правдолюбцам
Неуютно как-то на Руси…
* * *
ПОЛЁТ ГАГАРИНА (ИЗ ЦИКЛА «ИРОНИЧЕСКИЕ СТИХИ»)
Гагарин атеистом был
И заявил родной планете:
- Когда в далеких высях плыл,
Я что-то Бога не заметил!
Тем и закончил речь свою,
Так и вошло в литературу …
Но Бог в небесном интервью
Сказал, что Он-то видел Юру!
* * *
ПРО ФОМУ И ПРО ЕРЁМУ (ИЗ ЦИКЛА «СТИХИ ДЛЯ ДЕТЕЙ»)
«И воздастся каждому по делам его…»
Матф. 16:27
Вам парочка эта давненько знакома!
Кому неизвестны Фома и Ерёма?!
Идут вместе в школу, и вместе – домой,
Почти неразлучны Ерёма с Фомой.
И видеть их рядом привык уже взгляд,
За партою вместе ребята сидят.
Но все же различны, заметили мы,
Характер Ерёмы, характер Фомы.
Фома – из трудяг, а Ерёма – с ленцой,
Готовит уроки с зеленой тоской.
А может совсем про учебник забыть,
Такая у парня особая прыть.
Фома – за тетради, Ерёма – во двор,
В футбольных атаках – лихой дирижёр!
Фома молвит другу: «Пробегал полдня!»
Ерёма в ответ: «Бог не выдаст меня!
Прочту я молитву, задобрю Его!
Фома, не боюсь я теперь ничего!»
Ерёму Фома убедить не сумел,
Но ждал «богомольца» неважный удел –
Ерёма страдальцем несчастным прослыл,
Три двойки и запись в дневник получил.
Гласила та запись: «Ерёма, внимай!
На Бога надейся, а сам не плошай!»
* * *
РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ПИЛИГРИМЫ
Новый год провел свою межу,
И приспело время пилигримов,
С любопытством я на них гляжу
На седых холмах Ерусалима.
Рождество. Настал привычный срок,
Это значит – вновь дожди и грозы,
Богомольцев трепетный поток
На ступенях Виа Долорозы.*
Здесь посланцы всех краев Земли,
Разговоры, словно гомон птичий,
Снова Храму люди принесли
Спектр разнообразнейших обличий.
Души вновь в торжественной выси,
И сердца стучат, благоговея:
- Отче Наш, еси на небеси…
Укрепи десницею Своею!
Здесь в святом экстазе стар и мал,
Праздничные лица и одежды.
Рождество.
Старинный ритуал.
Новое прочтение Надежды.
———————————————
*Виа Долороза – улица, по которой
Иисус совершил свой последний земной путь.
Александр Рыжов
* * *
Упал октябрьский иней на траву,
Явился вечер серебристо-сизый.
Быть может, я еще и не живу,
А только лишь беру уроки жизни?
Да не сочтут познание грехом!
Смотрю — и вижу. Слушаю — и слышу.
Пусть дождь упрямо шепчет о плохом.
Мне о хорошем изморозь напишет.
Последних листьев клочья облетят,
Устелют землю покрывалом тлена.
Но этот хмурый выстывший октябрь
Есть только часть меня
и часть Вселенной.
Туда, где резок черных крыш излом,
Скатилось солнце, за день обессилев.
А я храню в душе моей тепло,
Как часть тепла огромного России.
* * *
Вянет вечер, тих и слаб,
Стынет под порошею.
Ночь в подоле принесла
Месяц новорожденный.
Снег холмами у дверей
Запертых сутулится.
Желтый пламень фонарей
Сдавлен узкой улицей.
И дома вмерзают в стынь,
Тихие, покорные.
Лики окон так чисты
С сомкнутыми шторами!
Я брожу, дразню мороз,
И, молчание храня,
В голубые щели звезд
Кто-то смотрит на меня.
* * *
Это чистопись о снеге,
Неизраненном следами.
В легкой дымке — месяц пегий
Над сугробьими стадами.
Для кого-то — отсвет тусклый,
Мне же чудится иное…
Слышу: ночь втыкает хрустко
Звезды в небо ледяное.
За дорогой — густолесье,
Хрупких веток перекрестья…
Сумрак леса соснам тесен —
Сосны рвутся в поднебесье!
Сам я — заколдован, нем ли —
Тихо замер у порога
И, великой тайне внемля,
Может быть, замечен Богом.
* * *
То ли дым, то ль туман, то ли просто сгущается тьма…
Тишина. Из тугого безмолвья не выдоить звука.
В небе сполох трехпалый — незваная гостья Зима
Из-за сопок седых протянула холодную руку.
Грустный маленький день тихо канул в бездонную горсть.
Я закрою глаза, чтоб не видеть, как ночь разлилась там —
За окном. Успокоюсь. И вздрогну от звука шагов —
Чьих-то медленных грузных шагов по скрипучему насту.
Кто? Откуда? Зачем он бредет в непонятную даль,
Скорбно снегом скрипя, словно веру в Спасенье сминая?
Подожди! Так нельзя! Так, наверно, уходят туда,
Возвращенья откуда — я знаю! — уже не бывает.
Подожди! Я хочу быть покоем и негой обвит,
А от звуков от этих — озноб, до холодного пота…
Подожди же!
Но снег все скрипит и скрипит, и скрипит,
Будто хрупкое, будто живое ломается что-то.
То ли дым, то ль туман, то ли просто сгущается тьма…
Открываю глаза. Что за страх?
Мою веру — не скомкать!
Я храню ее так, как хранит одинокая мать
Лихорадочный сон
Безнадежно больного ребенка.
* * *
Святки. Небо. Час рожденья луны.
Зреет завязь в залтозвездной листве.
Так и я — из мрака, из тишины —
В день морозный появился на свет.
Сверху сыпался серебряный снег,
С легким шелестом касаясь стекла,
И нашептывал наивному мне
Сказку тихую о мире без зла,
Сказку тихую о вечной любви…
И от снега в небе было — светло!
Словно добрый и большой Херувим
Белоснежное расправил крыло.
Тихий ветер белизной заметал
Тротуары, фонари… города…
Я смотрел и понимал: ЧИСТОТА.
Я смотрел и понимал: НАВСЕГДА.
…А потом была весенняя грязь.
В мутном месиве тонули дома,
И хрустальные глаза января
Талой влагой звонко выплакал март.
Где ты, сказка? Где серебряный снег?
Потускнели, затуманились сны…
Но осталось — негасимо — во мне:
Святки,
Небо,
Наталья Ефимова
(приз зрительских симпатий)
* * *
Снег выпал…
Снег выпал на Казанскую, к утру.
Пушистыми махровыми цветами
Кружил он между спящими домами,
Всего на миг, встревожив темноту.
И тут же таял. Весь во власти грёз,
Качался куст шиповника у стенки,
Скрипели утомлённые ступеньки,
И грустно выл дворовый чей – то пёс.
Псу не к чему, что выпал первый снег,
Что утром станут мокрыми газоны,
Вновь раскричатся глупые вороны,
Встречая дня медлительный разбег.
Что кто-то рядом смотрит из окна,
Лишь сдвинув вбок расправленную штору,
И не спешит, забывшись, к монитору,
С улыбкой шепчет: «Вот она,…Зима!»
* * *
Трещат угли…
Трещат угли, как будто дождь в окно.
Нам выпала разлука до Исхода,
А мы невозмутимо пьём вино,
И обсуждаем прелести погоды.
Я знаю, НАДО! Только как же жжёт
В том месте, где когда-то сердце билось,
И терпким вяжет пересохший рот,
О, Матерь Божия, яви мне милость,
Ещё чуть-чуть, в последний самый раз,
Позволь сквозь призму слёз, они некстати,
Мне погрузиться вглубь зелёных глаз
И в тот же миг разжать свои объятья.
Ну, что ж, иди, ты выбрал свой удел!
А мне досталось ждать, да слушать ветер,
Хранить очаг, и между сотней дел
Мечтать о нашей встрече на рассвете.
* * *
Незнакомы…
Заметает снег следы,
Что протоптаны вдоль дома,
Где вчера до темноты
Мы бродили. Незнакомы…
Говорили ни о чём,
Вроде странностей погоды.
Как покойно нам вдвоём,
Несмотря на наши годы.
Отступила пустота,
Не звонит набатом ветер,
А упавшая звезда
Елена Липатова
Номинация: Стихи для детей
* * *
ЖЕЛАНИЕ
У соседа есть дома собака!
Вот такая
большая собака!
Мы вчера с ней играли полдня!..
Раз нельзя подарить МНЕ собаку,
Подарите собаке МЕНЯ.
* * *
ПРОГУЛКА
Под зонтиком Шляпа гуляла,
Под дождиком Зонтик гулял.
– Я – Шляпа! –
Шляпа сказала.
– Я – Зонтик! –
Зонтик сказал.
– Я где-то Вас раньше встречала…
– И я Вас где-то встречал…
– Я рада, –
Шляпа сказала.
– Я тоже… –
Зонтик сказал.
Под зонтиком Шляпа гуляла,
Под дождиком Зонтик гулял…
– Мы с Вами знакомы так мало!.. –
Застенчиво Зонтик сказал.
– Мы с Вами знакомы так мало,
Но, кажется, дружим сто лет!
– Спасибо, –
Шляпа сказала. –
Вам очень к лицу Ваш цвет.
Вы так хорошо говорите!
Но, кажется, дождь перестал
И Вы, наверно, спешите?..
– Ах, что Вы!.. –
Зонтик сказал. Под зонтиком Шляпа гуляла,
Под дождиком Зонтик вздыхал…
– До встречи, –
Шляпа сказала.
– До дождика, –
Зонтик сказал.
* * *
ШЁЛ ПО ГОРОДУ МЕДВЕДЬ
Шёл по городу медведь
косолапый,
Мы залезли на забор –
я и папа.
– Ой! –
Кричим. –
Медведь! Медведь!
Помогите!..
Я ботинок сбросил вниз,
Папа – свитер.
А медведь к забору –
ТОП!
Нас не слыша…
И, смущаясь, написал:
ЗДЕСЬ БЫЛ МИША!
* * *
ИЗ ДНЕВНИКА БОРОВИКА
Восемь тридцать. Понедельник.
В лес пришёл один бездельник.
Покрутился, повертелся
И ушёл в соседний ельник.
Вторник. Пятое июля.
Никого – одна бабуля.
Тащит старую тележку,
Раздавила сыроежку.
После дождичка в четверг
Глянул я случайно вверх…
Ох!
Грибник за грибником!
Я прикрылся дневником.
После завтрака в субботу
Сразу взялся за работу.
Поработал я всерьёз –
Целый день толстел и рос.
Воскресенье – трудный день,
Едут в лес, кому не лень:
Дяди вани, тёти вали… –
Как бы вправду не сорвали!
Чует сердце – быть беде.
Ой!
Постойте!!
Что вы де…
* * *
ЗАСТЕНЧИВАЯ КОШКА
Милой Мурочке посвящается
Рогатый жёлтый месяц
Сиял на небесах,
Из дома вышла кошка
С ромашками в усах.
Вся юбочка в оборках,
А шляпка – просто Ах!..
Спешит куда-то кошка
С ромашками в усах!
– Ах, дорогая кошка! –
Сказал я, чуть дыша. –
Вас проводить немножко?
Уж больно хороша!
Но хвостиком махнула
И скрылась в лопухах
Застенчивая кошка
С ромашками в усах.
* * *
ИЗ ЖИЗНИ ВОЗДУШНОГО ШАРИКА
Дуем,
Дуем,
Надува!.. –
Надуваем
Щёки!
Вырастает,
Выраста!.. –
Круглый,
Краснобокий!
Дуем,
Дуем,
Надува!.. –
Вот сейчас он
ХЛОП! – и…
Улетает!
Улета!..
Ни за что не
Лоп…
нет!!!
Жуковский Сергей (диплом)
* * *
Меня никто не ждал…
…листвы и пад, и бал…
Небес то хлябь, то просинь…
Меня никто не ждал…
А я вернулся…
Осень…
И брюки, и пальто
как не по мне пошиты…
Меня не ждал никто…
А я вернулся…
Слышите -
звенит синиц семья
триолями, терцетами?..
Никто не ждал меня…
А вернулся…
Целый…
Кого так ждали – пал…
Бью,
пьяный,
кафель в ванной…
Меня никто не ждал…
А я вернулся…
Странно…
* * *
…не помнишь,
я вижу,
любимая,
как
с пригоршней
вишен
в дрожащих руках
по гулким ступеням
седого крыльца
взлетал я,
пьянея
блаженно,
лица
в слезах
по дороге
не пряча тайком,
когда на пороге
меня
босиком
встречала ты,
точно –
тиха и светла –
и денно,
и нощно
бессонно ждала…
Ангел Мишка Сомов
…лечу…
Под ногами –
фонтанчики пыли…
Две пули догнали…
Зачем – позабыли…
Успеть бы до камня…
От камня – к оскалу
скалы мне,
пока не
ужалит металлом…
Петляю,
но петли –
удавки на стопах…
Полметра…
Я медлю…
Сейчас,
остолопа,
прошьёт меня,
чтобы
потом не заштопать…
До камня б дотопать…
Да в скалы – галопом…
Лечу…
Головой над –
шипящие трассы
то ноют,
то воют…
Дорожкою красной
полёт мой отмечен…
От боли я выкипел…
До камешка – вечность…
Полвздоха – до гибели…
Светило – в зените…
Глаза уж закрыл я…
Но ангел-хранитель
накрыл меня крыльями…
И принял ту мину,
что в спину мне целила,
тщедушным своим он
распластанным тельцем…
Дышу…
Но едва ли
живу я –
бессонный…
Как ангела звали?..
Сержант Мишка Сомов…
* * *
…похмелье…
Темень…
И снова пыткой
приходят тени
друзей убитых…
Валюха –
рожа
загаром пышет:
- Ну что, Серёжа…
Зачем ты выжил?..
Санёк – с порога:
- Ну что, бесстыжий
браток Серёга…
Зачем ты дышишь?..
Семёныч –
чёрный
от крови –
ропщет:
- Какого чёрта
ты землю топчешь?..
Комроты Дима –
сгоревший заживо:
- Ну что, родимый…
А жить не страшно?..
Вот утро тошное
ползёт по крышам…
- Ну что, Серёжа…
Зачем ты выжил?.. –
всё тише голос
друзей погибших…
И вправду, Господи –
зачем я выжил?..
* * *
…в декорациях города –
неизвестно какого –
вымираю от холода
ледникового…
Цепенею под небом
то свинцовым,
то ситцевым
и, не спрятался где бы,
натыкаюсь на лица,
на железо-
как будто
-бетонные надолбы
в бутафориях сутолок
средь остриженных наголо
и посаженных,
точно
без прощенья –
пожизненно –
тополей по обочинам
въездов уличных,
выездов
из бездонного,
словно
сквозняками проколотого,
неизвестно какого
чёрта
N-го города…
* * *
…покаюсь – грешен…
Так что же – век мне
метаться пешим
из пекла в пекло?..
Так что же – долго
дырявить будут
меня осколки,
ножи да пули?..
Так что же – вечно –
от делать нечего –
мне то увечить,
то быть увечным?..
Я каюсь оптом
в грехах и розно…
Так сколько ж топать
ещё в мороз мне,
не смея плакать,
вопить не смея –
в жару да слякоть,
по минам, змеям?..
Я каюсь – слышишь
меня, бессонный?..
На мне кровищи
моря бездонные…
И слёз на мне по –
над головою –
пожалуй – небо
предгрозовое…
- Ты слышишь?..
- …шиш… шиш… -
смеётся эхо…
- Браток, ты выживешь… -
сказал стармех мне…
- Не надо кукситься…
Вот только трак мы
заменим «гусеницы»…
Пичугин Сергей
* * *
«… и смерть, как продолженье жизни.»
(Илана Эссе)
По миру, как в тугой струе блесна,
проходишь сквозь земные укоризны.
И легок стих, как продолженье сна,
и смерть легка, как продолженье жизни.
Яснеет время. В грозной высоте
стервятники описывают петли.
Одолеваешь призраки смертей
и просишь ты: помедли, ад, помедли…
Увидишь тени на холме сыром.
Спит после казни стихшая округа.
Омытый ливнем, небом изумлён,
ты раной ощутишь ладони друга.
* * *
Мы табором уходим в небыль.
Всего, что опускают с неба
нам не прочесть.
Мы жизнью выпиты до донца,
нам якорем – отлитый солнцем
нательный крест.
Тропинкой памяти глубинной
дойдём до книги голубиной
в плакун-траве.
На скалах у небесной кущи
попросим: даждь нам хлеб насущный!
А хлынет свет.
* * *
ПРЕДТЕЧА
я сплю на холмах, на земле переспелой, как порох
в изголовье травы киммерийской постеленный ворох
и прострелена влёт власяница с чужого плеча
молоком наливается полдень, полынью горча
на заросших стигматах земли, на сплетении троп
осыпает головки семян переспелый укроп
воздух крылья цикад обращают в сияющий свет
и спокойное море восходит к прохладной листве
наполняет светило теплом каменистый залив
светосильные ясени, мудрое древо олив
стать неслышным, незримым, сместить мироздания ось
чтоб летучие рыбы меня пролетали насквозь
и ветвилась корнями реликтовая сосна
и корпускулы слуха, и хитрые карлицы сна
ладят свой хоровод, расступается дремлющий лес
и сияет прощеньем морозная прорубь небес
в холостой немоте просыпаются зраки огня
и архангел ключами гремит, отмыкая меня
и вонзается в слух, точно в бабочки тонкий хитин
перелетное слово, слышу, с миром един
как войной наливаются ветры восточных наречий
и стервятники ада пируют во тьме человечьей
восходящие души, омытые в смертной росе
провожают ковыльные клиры, их древний распев
в немоте и рванье обретается верное слово
чтоб прозрачной водой шелестеть у Творца в изголовье
исчезаю из мира, стоят небеса и покой
длится тихое время, расправленное рукой
Лене
* * *
греки поют с утра
в море светает еле
тихо гудят ветра
в парусной колыбели
переплели небосвод
тонкие верви,
в толще соленых вод –
крабы на шельфе
взоры глухих невежд
в сонном обличьи
а в синеве надежд –
росчерки птичьи
стих муэдзина грудной
утренний вопль
и не Стамбул за кормой –
Константинополь
стоит губами взять
крохи просфоры –
солнечным светом разят
воды Босфора
крутят призрачный вихрь
крылья Эриды
честен пустынника пир –
мед и акриды
слышит твоя чистота
глас путеводный
только тесны врата
крови Господней
как ты ее пила
взглядом теплея
ввысь, небесам хвала –
полиелеос
духом живым влеком
тронь меня, пламень белый
голосом, завитком
заиндевелого хмеля
в устьях северных рек
в роще старинной веры
тронь меня, беглый грек
тенью своей галеры
плещет вёсельный звук
в скалы пролива
прикосновения рук
ветви оливы
тихо сочится кора
каплей небесного брашна
греки поют с утра
Семён Эпштейн
* * *
Триптих
Предвестие
Мама, мама, чей же я сын,
Мама?
………Плотника или Бога?
Мама, меня одолели сны
такие живые, что можно трогать.
Мама, сейчас говорил с отцом,
с тем, который за облаками.
Мама, мальчишки плюют в лицо,
а вчера кто-то бросил камень.
Мама, слово больнее жала,
Всё равно отвечаю: «Мир вам»…
Молча сына к груди прижала
И заплакала тихо МИрьям.
* * *
Примирение
…я любил вас…
…конец всё ближе…
…несть ни эллина…
…ни иудея…
Солнце злыми лучами лижет
Вознесённых на смерть
… злодеев…
Стражник тронул копьём под сердце.
Отозвалось распятье стоном.
Словно рыба в ячейках сети
Стынет тело в тоске бездонной.
Грудь сочится слезой кровавой.
…я прощаю, простится мне ли…
Буркнул сторож: «Простится, варвар»,
И копьём надавил сильнее…
* * *
Причитание
Я тебя оплакала загодя,
спи, сынок.
Прорастёт слеза сладким снадобьем,
выйдет срок.
По воде ходил словно посуху…
Нынче что ж?
Милосердна смерть, тронет посохом
и уснешь.
Разнесёт слова твои званые
ветерок.
Я тебя оплакала заново,
спи, сынок.
Дмитрий Лукшто 15 лет
* * *
Троеточие
Блеклое золото, дня полумрак,
Осеннее солнце и серость рассвета
Все начинается именно так
Как сладко вновь тронуть цепи запрета.
Тусклое небо, ленивый восход
Переполняются стоном мороза
Время замедлит свой бешеный ход
Лишь бы подольше цвела твоя роза.
Забыл про себя, я как серая тень
Одно лишь запомнила свежая кровь
Когда забытье прекратит новый день
Вернется надежда и вера в любовь.
Новая музыка, новый цветок
Догмой разорваны старые клети
Мне нужен один только жизни глоток
И снова попасться в чьи-нибудь сети.
Под тяжестью ритма желтеет трава,
Но грудь вновь тревожит радостный стук
К губам пусть примерзнут эти слова
Агония чувства – предтеча разлук.
Ты ворвалась в мою жизнь как стрела
Надеждой наполнились серые будни
В кровь обмакну наконечник пера,
Вязью из слов закрывая цвет сути.
Знаю как кончится этот рассказ
Но хватит ли сил мне расстаться с мечтою?
Не задан вопрос, но я слышу отказ,
Страшно хочется жить, жить только тобою.
Возьми мое сердце, возьми мою кровь
Почувствуй тепло, излечи мою душу
Не сможешь, прости, но я так боюсь вновь
Ворвавшись за грань потерять нашу дружбу.
Я помню тот миг, ты открылася мне
Наполнила смыслом вечность минуты,
Как сладко мгновенье, дух снова в огне
Будь проклят тот миг, он порвал мои путы.
Теперь ты мой ангел, ты вера моя
Довольно улыбки и пенится кровь
Хочу сохранить навечно тебя
Тебя мою веру, веру в любовь…
* * *
На небе ночь, внутри печаль
Моя душа стремиться в даль,
Но что-то медлит вновь и вновь
И в венах снова стынет кровь,
А уши режет тишина
Как не крути, она страшна,
И этот запах, словно гарь
Ей не взлететь теперь как в старь…
Идут секунды, дни, часы
На небе отблески грозы,
Там за окном бушует дождь
С экрана наш любимый вождь
Надев свой бутафорский шлем
Опять сказал, что нет проблем,
Но про него забыл весь дом
Их мысли снова занял гром…
В надежде распахнул окно
Как водится, не помогло.
Иду по улице один
Дождь смыл с дороги запах шин
Дышать легко, на сердце груз
Я перестал тревожить муз,
А в небе блещут две звезды,
Хочу порвать свои мечты…
Закрыли тучи свет луны
И сбросив цепи тишины,
Под завывания грозы
Опять иду листать часы.
Сознанием правит пустота
Сегодня моя жизнь проста
Боялся, что зарядит град
Уже не важно «Здравствуй Брат!»
Бушует ливень, чист асфальт
Мой автор был бы Оскар Уальд,
Но хоть, по роли эгоист
Благодаря тебе я чист.
Невыносимо видеть чай,
Любимый дождь не умирай!
Меня тревожат семь цветов,
Но цвет не сменит смысл слов…
Пусть мир мой вечно будет сер,
Зато я не кручу афер
Ведь мое сердце режет ложь
Как режет ломоть мяса нож,
Да и цена всего лишь грош
Ты ведь всегда меня поймешь,
Но если вне моей сети
Солгу, то ты меня прости…
И ставя точку над шестом
Ты попросила об одном
Хоть твоя просьба не приказ
Я не посмел бы дать отказ.
Моя душа забыла боль
Никто не сыпет в рану соль
Возможно, все придет потом,
Но мысли снова глушит гром…
И вместо сердца глыба льда,
Но это впрочем, не беда,
Я буду падать, вставать вновь
Пока не охладеет кровь
И в миг, когда прервется пульс,
Когда я больше не проснусь
Когда не будет сил чтоб встать,
Тогда я прекращу писать.
* * *
К Вам
Среди печально серых крыш,
Тоскою давящих на грудь,
Есть дом, в котором ты творишь,
Свою стезю, свой трудный путь.
Среди обмана, царства тьмы,
Взрывает мир лучом надежды
Тот дом, где можем крикнуть «Мы»
И зов наш не поймут невежды!
Так, не смотря на веру, кровь,
Коль ты стал близок нам душою,
Мы пронесем сквозь жизнь, и вновь,
Расставшись, встретимся с тобою.
Знай, время здесь течет не так,
Забудь, что в мире все забвенно
И тех, кого назвали – «Брат»
Поверь мне, встретишь непременно.
Пусть не пытаются враги
Ворваться в кельи храма света
Пока пылают очаги
Наш дух – един, их смоет Лета.
Пока ты чувствуешь тепло,
как сердце бешено стучит,
Мы вместе, все Мы как одно,
Пока в руках свеча горит.
И выходя из этих стен
Храни как жизнь огонь в глазах,
Грязь мира обратится в тлен,
Ей вместе, Мы поставим шах!
Покинув дом, через года,
Влекомые извечной силой
Мы возвратимся вновь сюда
И обернемся новой жилой!
* * *
Час рассвета переполнил святостью молитвы глас,
Чистым светом вновь наполнил глубину уставших глаз
Мысли твоего народа слились в гордых туч поток
Верой новый день встречает наша родина – Восток.
Золотое солнце в небе, блеск священного огня,
Холод ночи разрывая, сушит слезы жаром дня.
Здесь природа дышит смертью потому из века в век
В этом крае непокорном был набожен человек.
Степь, бескрайние просторы, грозный зверя рык, оскал.
Плач и бегство – все напрасно, не отпустит нас шакал,
Бой, лишь бой, здесь насмерть встанем, будем биться до конца
Кулаки ужасней стали, когда бьешься за отца.
В жилах воля, в крике ярость, рык зверья сменяет стон,
Очи к небу подымая, кровь утри, враг побежден.
За свободу, жизнью бренной, поплатиться был готов,
Вера и любовь порвали тяжкий груз твоих оков.
Жизнь ценой труда и пота издревле купил народ,
Непокорную породу, оживляя влагой вод,
Дух крепчал и закалялся, мудростью точилась спесь
Уж не золотом и шелком, а святым писаньем грезь.
Бог един, имен так много, вера для нас всех одна,
Чистым небом окрылена, солью слез закалена.
Стройный контур минарета, золотые купола
Жгут надеждой наше сердце как кипящая смола.
Нет прощенья, тем кто святость звоном серебра купил,
Им мучительнее яда, взгляд всех тех, кто правдой жил.
Отзовется наше сердце чистым звоном хрусталя
И под светлый гул молитвы тьмой накроется земля,
Сладкий сон, что полн мечтами о тебе и о весне
Не прервет рассвет печалью, мир в лучах, душа в огне,
Дрожью льется вдохновенье, тело жаждет стать лучом,
Жизнь – желание окутать твою душу ясным днем
Федорова Настя (13лет)
***
Что-то было, что-то будет…
Счастье пусть с тобой пребудет,
Все равно нас Бог рассудит –
Все решит.
Что-то может повториться,
И желанье может сбыться…
Что-нибудь тогда случиться –
Может быть.
Никогда нельзя теряться –
Жизнь не будет повторяться.
Надо верить и стараться –
До конца.
Все могло, все быть может.
Страх тебя пусть не тревожит.
У моей судьбы ведь тоже –
Махивский Ян (15 лет)
* * *
1. Внутренности
в городе двоих не идут поезда,
аптеки продают яд самым ловким,
здесь силуэт окна искалеченным стал,
не от заката пылающего костра,
а от пронзительного взгляда-винтовки
мои пули вновь в молоко
в городе двоих не считают часов совсем,
город- обитель слепых граждан
за «поводыря» убьют абсолютно все
цель этих грудораздираемых сект-
завербовать каждого.
поступил в продажу очередной «болекол»
в городе двоих удобно играть в прятки
на нервы,на совесть,на свой личный счёт
игра тоже имеет свои порядки:
все по законам,как говорят-
если ты выиграл,обязан сыграть ещё.
терапия лечения болью
в городе двоих химики жили когда-то,
видимо,он их сильно достал.
если детские шалости похожи на тотальный баттл
и для благоприятного результата
убивают тех,кто слишком медленно считает до ста.
город двоих-это любовь…
* * *
2. Пес
Он ваш поводырь…
Для других-лишь брат.
С пьяными глазами цвета вишни…
Он сквозь жар и дым
Лижет руку вам,
Чтобы вдруг не оказаться лишним…
Не соврет «Мой друг,
Умерла любовь
И в душе теперь полнейший смог»…
Он ведь жаждет рук
и идет домой,
Все скуля про свой собачий рок…
И в его глазах
Яростно горят
Огоньки заботы и надежды…
Он все видит сад
в своих глупых снах,
Где весна рождается,как прежде…
У собаки нет
Каменных желёз,
Ей так чуждо ваше равнодушие…
Пусть для вас он- труп,
Для других он-пес,
С жаждой быть ну хоть кому-то нужным…
* * *
3. Беги от этого
Сожжены,древностью сломанны,
Словно мысли стекаем по полу
Кому-то воздух,а кому то асфальт,
В этом городе прохожий свой зонт на скамейке оставил,
И в твоих куполах запуталось мое облако…
Кому ставишь свой слезливый блюз?
Выбиваешь монеты и корчишь грусть?
Я ведь тоже люблю,но без «ла-ла-ла» и восклицаний,
Пусть там кто-то другой мастер мимики лица,
А я не в теме таких глупостей.
Ах,съел бы твоих обид тонну теперь,
только что-то медленным стало время…
оно грустно,как ты.Где то в черно-белом смокинге.
Точит сок и карабкается по подоконникам,
Напевая «Главное,чтобы тонус был в тебе».
Да,пора бы уже лечить свои нервы,
Убиваться любовью,как свежекупленным вермутом,
позвонить на твой номер,
Прошептать «я люблю…»,но забыть все фразы,кроме
«Как ты?» и в ответ-»Не твое собачье дело»
Переизданы,переписаны намертво,
Будто старые законы парламента,
Рассказали судьбе обо всем,раскрыли логово,
Даже самый недоверчивый господин-Бог
записал наши признания на кинокамеры.
Твои блюда не для моего любопытного носа
Что-то так скрипит в подреберье совесть
и мне хочется убежать,продолбить себе счастье как Кенедди-дорогой вперед
Даже если против моих желаний идет
самый решительный бедняга-Освальд…
* * *
4. Обида
99 не именуемых мною дней
сто
——————
сток обыденности-
» выделись!»
хоть и в этом будет больше
напущенной видимости-
ты обречена на погибель
как дешевая мини-власть.
взлетающий вверх обретет скафандр,
( наивен )
но в обертке стеклянной со временем найдет трещину
и свой фатум.
так что воспринимай хочешь как
этот совет маленькой женщине.
пока небеса рыгают дождь
она в обиду мне шепчет…
умри
оживись!
как мои дела,крошка?
коплю свой прожиточный минимум,
к тебе иду
а под ногами вместо красной дорожки-
мины
мины
мины
так съешь мое взорванное тело как плохое пирожоное
или храни,ведь все уже запечатано-заморожено,
тебя достала моя рожа ведь.
а может быть
вновь сгорит чья-то звезда
и я уйду вслед,
к домам,где окна светом
пачкают
где слепнут от сигарет
в забавных названием пачках.
для чего манекены в пустых городах?
просто все научились подделывать любовь
давай
злись
играй
обижайся и обижай
сотри все файлы
сними их,как мокрую слизь
а если будет жаль.
отрежь язык пессимисту,
ведь мы с тобой-два артиста
разговорного жанра.
——————-
100 не именуемых мною дней
сто один
Нейгебауэр Жанна (11 лет)
* * *
ЧТО Я ДУМАЮ О ВОЙНЕ
Сколько судеб и жизней забытых,
Перечеркнутых, рваных, убитых,
Искалеченных, жалких, разбитых,
Воедино связала война…
Снарядом подбитый, как будто с ожогом,
Стоит танк. За ним – чернота…
Была одна — вперед дорога,
Теперь же вокруг – пустота.
Может, к смерти ведет та дорога,
А быть может, к победе она…
На советских солдат смотрит строго
Ярко-красная наша звезда.
Посвящается Дмитрию Кедрину
Оглянемся же в вечность,
В далекие миры…
Утратив человечность,
Почти погибли мы.
Не вспоминаем строки,
Что Кедрин написал.
Ведь он нам дал уроки:
Он правду нам сказал.
Как многие кричали,
Что ложь пером служила.
Другие: «Мы не знаем, а может, это было…
Возможно, это слухи…
Быть может, это бред…»
Но для такой науки -
Пути-дороги нет.
Щепилова Елена (13 лет)
* * *
Душа
А жизнь, что талая вода,
Сбегает с горки по ручью,
Срывая рваные лохмотья,
Застыв у неба на краю
Душа кричит, идя босая,
Сжимая потные ладони,
Ступая бережно по краю,
Весну скрывая от погони.
Её преследуют ненастья,
Бьют в спину ветры ледяные,
Она к теплу бежит, не зная,
Что ноги – башмаки стальные.
Не убежать в стальных обувках
От мрака ночи одинокой,
Она живет в тревожных звуках,
Она полна тоски глубокой.
Не убежать – тяжелы ноги,
Не уберечь подарок солнца,
Сжимая потные ладони
Душа ступает одиноко,
Весну скрывая от погони,
Надежду затая глубоко.
А жизнь, что талая вода,
Сбегает с горки по ручью…
Одна среди многих.
Кто я в этом мире?
Одна среди многих.
Устала от правды
Ленивого света.
Слова растеряла
В скитаниях долгих.
Ушла от себя,
Не дождавшись ответа.
Кто я в этом мире?
Листок среди листьев.
Лежащих беззвучно
На пыльной дороге.
Идя ни откуда,
Не зная ответов,
Бреду безразлично
Не видя дороги.
Кто я в этом мире?
Парящая птица,
Зовущая день
За края горизонта.
Скупая надежда,
Стремящихся выжить,
Желающих скрыться
За линией фронта.
Кто я в этом мире?
Одна среди многих,
Раскинувших руки,
На камни упавших.
Кто я в этом мире?
Забывших о многом,
Роняющих время,
Себя потерявших.
ИИСУС
Что толпе его страданья?
Иудеи жаждут крови.
Разорвать его на части,
Оплевать, забить камнями.
У толпы одно желанье, -
Иудеи жаждут крови,
Упиваясь правом власти.
Режет плоть венок терновый –
Так его короновали.
Хлещет плеть по свежим ранам.
Тихий стон толпа не слышит.
На Голгофу, полуголый,
Пот и кровь глаза застлали.
Его болью небо дышит.
Что толпе его закланье?
Фарисеи жаждут крови.
И орут кипя от злости:
«Что же ты не явишь чуда,
Не прервёшь свои страданья?
Вознесись к отцу на небо!
Пусть накажет нас оттуда!…»
Но Иисус шептал смиренно:
«Господи! Открой их сердце…
Господи! Спаси их души…
Господи! Прости их грешных…»
Шёл – молясь самозабвенно.
Потешаясь над безвинным,
Вслед: «Распни его!» – кричали.
«Это царь наш, иудейский,
Мы его короновали!»
Посреди толпы лукавой,
Ужаснувшись чёрной злобе,
Лишь немногие стояли,
Пряча скорбь в глубинах сердца,
Видя Крест Его кровавый,
Слыша ругань и проклятья:
«Заступись Господь!..» – шептали…
…
Фасхиева Аделина (11 лет)
* * *
Как мне стать великим поэтом?
Как мне стать великим поэтом?
Пушкиным, например, или Фетом?
Задумалась я этим летом.
И хочу написать вам об этом.
Я поэт? Я буквы все знаю!
Нет!
Я поэт? Слова писать я умею!
Нет!
Я поэт? Читать хорошо я могу!
Снова нет!
Ну, кто же тогда он – великий поэт?
Да! Точно! Я знаю! Поэт – это тот,
Кто к слову любому рифму найдет.
Ведь это так просто! И я так могу!
Я рифму любую вмиг подберу!
Вот, например, к слову БУКЕТ
Я рифму нашла ОБЕД и ПРИВЕТ,
А также СОСЕД, АРБАЛЕТ и БИЛЕТ,
Но только вот я ещё не поэт!
А может быть нужно многое знать,
Чтобы красиво сонеты писать?
Ну, знаю я много, учусь я на пять,
Да только поэтом никак мне не стать!
Ой! Наконец-то я всё поняла!
Поэту нужно в стихотворение
Вложить свою душу, частичку себя,
Чтоб было желание и вдохновение.
…Писала всё лето, уж осень пришла.
В деревне все видели, как я старалась!
Всю душу вложила, почти всю себя,
Осталось чуть-чуть ведь, мне так казалось!
Чего не хватило никак не пойму.
Что-то не так, и, вообще, всё не то.
Знаете, я вам вот что скажу:
Мне до поэта совсем далеко.
Больше не буду я этим болеть,
Не писать мне как Пушкин, и не быть мне Фетом.
Да! Нужно дар от Бога иметь,
Чтоб стать великим поэтом!
* * *
© Первый международный конкурс духовной поэзии 2008, All Rights Reserved
